ПРИЗ ЗА ВКЛАД В МИРОВОЙ КИНЕМАТОГРАФ ВРУЧЕН КИМ КИДУКУ

У каждого крупного художника – свои истоки того, то, что заставляет его взяться за перо, кисть или кинокамеру, «переадресовав» свою рефлексию миру. Что стало истоками для Ким Кидука – мы не знаем, и вряд ли узнаем, учитывая способность режиссера по-восточному тонко уходить от ответов и предлагать «варианты сюжета» не только в кино. В одном из интервью он скупо рассказал о том, что в молодости испытывал сложности в общении с «поколением отцов» (отец режиссера прошел Корейскую войну), но потом понял их. Интересно, кстати, что тему Корейского конфликта Ким Кидук при этом почти не затрагивает в кино, одним из немногих высказываний стала «Сеть» (внеконкурсная программа 39 ММКФ), в которой режиссер неожиданно предлагает взглянуть на Южное, а не Северное общество как на общество несвободы. А ржавый военный корабль в новейшей работе, «Человек, время, место и снова человек», которая будет показана на 41 ММКФ, тоже можно посчитать «приветом» теме травмирования войной... Выход полудокументального (или псевдодокументального) фильма «Ариранг» в 2011 году обрушил на Кидука целый шквал вопросов из серии «А правда ли, что...», связанных с его биографией, но и тогда режиссер отвечал в духе: «Я не знаю. Может быть, и неправда».
 
Истоков мы так и не узнаем; становление художника мы наблюдали, когда Ким Кидук стал постоянным участником крупнейших фестивалей. Поначалу критики упрекали его в «культе насилия», но режиссер быстро доказал не только то, что способен на многообразие эмоциональных «регистров», но и то, что фабульная жёсткость далеко не всегда должна означать стресс для зрителя. Его «Пустой дом» (2004) – вроде бы история униженной женщины, которая устраивает изощрённую месть мужу, а дальнейший ее путь к свободе (и конфликты с законом) кончаются полным и безоговорочным поражением. Но это внезапно оборачивается светлой и почему-то оптимистичной историей любви. «Весна, лето, осень, зима... и снова весна» (2003) построен на медитативном течении жизни и даже отрицании смерти, а убийство, совершенное героем, как и самосожжение его учителя, парадоксально не противоречат тому «духу ненасилия», которым пропитана эта картина. Кстати, додумывая и дополняя ритуалы и символику буддизма, Ким Кидук демонстрирует незашоренность и в религиозной теме: это мы видим и в «Человек, время...», где христианская тема взаимоотношений бога и человека (в лице Евы) получает неожиданное прочтение.
 
Разнообразие духа и атмосферы картин Ким Кидука тем более интересно, что внешне он чаще всего строго следует своему узнаваемому почерку, не стремясь искусственно разнообразить внешне сюжеты, коллизии, типы персонажей. Уже этим он заставляет уважать себя даже тех, кто не принимает его эстетику и философию, потому что методично, органично, без какого-либо надрыва (как это ни странно для избранного им материала) продолжает исследовать то, что ему интересно. Исследовать человека. Тема жестокости – лишь один из инструментов. Режиссер знает, что, если часто менять инструменты, вряд ли добьешься результата: так скульптор не выпускает из рук молоток и долото, зная, что однажды – через день, неделю, месяц – под его натиском сдастся даже самый твердый камень.